Ангел птиц

   Дети начинали с мышек, которых привозили в дом,возвращаясь из своих путешествий, я моталась на Птичку к торговцам, в поисках корма, приличных домиков для этой живности, попутно вникая сразу и во всё. Не могу сказать, что всю жизнь, закрывая глаза от усталости вечером, мечтала об очередной морской свинке с глубоким взглядом крупных карих глаз, такого никогда не было, разумеется. Но что было делать, когда судьба во всей своей безобразной опрометчивости сбрасывала на меня то одно, то другое.

И вот мы, пройдя уже обитание ротанов, лягушек, пауков и рыбок всех мастей, докатились, наконец, до птичек. И я подумала: Ну, что ж, птичка — это всё же не мышь, которая почему-то обычно занималась моционом по квартире в одно и то же время, пока я гладила. Сначала я никак не могла взять в толк, почему так. Вроде накормила, вычистила, напоила, ей бы поспать. Но потом, наконец, до меня дошла вся истинная сущность этой хвостатой. Она знала, хотя я ей этого никогда не говорила, что я жутко боюсь мышей. Ещё ей нравилось, видимо, как я с криком ужаса запрыгивала на стол вместе с утюгом, опрокидывая гладильную доску. Слава богу, спасибо комсомольскому прошлому и физруку школы, прыгать в высоту- было не проблемой.

Поэтому на птичку я клюнула моментально. К тому времени очередная морская свинка Марфуша умерла, подарив мне на память очередной оскал зубастой улыбки, дети её закопали где-то, а я, понимая, что счастье долгим не бывает, отдыхала у утюга под музыку.

  Уверена, даже не думайте, что сможете меня переубедить, что все вы когда-то мечтали о птичке. И у многих она была. Не белка же, в конце концов. Не лягушка и даже не несколько ежей. Поющая птичка, красивая, щебечущая, звонкая.

Заблаговременно с вечера разругавшись вдрызг с каждым кошельком, я собрала всё-всё, включая заначки мужа, свои разбитые мечты из захоронок, делов-то, обойдусь, и ранним утром подняла по тревоге оболтусов, чтобы до жары по утреннему ветерку добраться с ними до Птичьего рынка, Птички.

Птичка встречала нас радушно. Торговцы упражнялись в словоблудии, словно не дети, а я жаждала получить немыслимое сумасшествие сразу и навсегда. Начали мы, конечно, с самого маленького попугайчика. Нам быстро объяснили, что он будет один скучать, надо брать сразу нескольких. Чуть погодя, какой-то трогательный обожатель пернатых со стороны озадачил нас тем, что сначала надо бы клеточку прикупить.Тут я, наконец, поняла, что ротозейство —

моя неискоренимая черта и, поблагодарив его, кинулась за клеткой, кормушкой, зеркальцем, поилкой. Там тоже оказались ребята, страдающие по утрам неслыханным радушием и желанием срубить бабла,  быстро взяв меня в оборот, убедили всех нас в том, что давно ждали такущую неслыханную дуру, как я, продав мне, буду справедливой, очень красивую большую клетку недорого. Я уже представляла, как она впишется в наш интерьер, где будет стоять, и потому, тоже поблагодарив,скомандовала старшему:»Держи его за руку, не выпускай ни в коем случае!» — понеслась с клеткой и гремящей в ней ерундой к торговцам птичек.

Итак, мы у цели.Торговцев, пока мы выбирали клетку, прибавилось. Конечно же, я хотела, чтобы дети выбрали именно то, о чём мечтали. Наивной я уже не была, приготовилась к тому, что делать они это станут долго и тщательно. Приглядела себе маленькую скамейку, поставила её в тень, села с клеткой и сказала своим сорванцам: «Я буду здесь, вы выбирайте, а я пока передохну» И они кинулись выбирать. Передохнуть, правда, не очень получилось, но тактика была верной, отработанной на лягушках и прочей живности. Торговцы видели детей, но не видели кошелёк, а кошелёк сидел и выбирал сразу всё: от отношения к детям, до опрятности торговца, его общения с детьми, до прочей груды всяких мелочей, которые и перечислять-то не стоит.

Моё одиночество было условным, разумеется, в тени появился совсем ниоткуда всё тот же добрый человек, посоветовавший мне купить клетку, встав рядом, он проследил за моим взглядом, похвалил клетку, я же, не переводя глаз от детей, соображала, что мальчишки уже собираются поссориться, младший надувает губы, а старший тянет его куда-то дальше, к другим птицам. Пришлось выходить из тени. За мной последовал и добрый человек, подхватив на ходу мою скамеечку.

Я достала из сумки воду и бутерброды, раздала детям, своему неожиданному попутчику, и поняла, что напряжение уже миновало. Пока они жевали, добрый человек быстро расспросил их обо всех желаниях и понял как-то неожиданно для меня их особенным, так сейчас нужным мужским чутьём,спокойно взяв старшего за руку, младшего на руки, отправился прочь от тех рядов в совсем другую сторону. Я, подхватив скамейку, сумку, клетку, стараясь ничего не забыть, поспешила за ними. И вот оно, чудо. Это уже совсем другие, неспешные и спокойные торговцы, скучающие не на солнце, а в тени со своими пернатиками. Ах, какая же здесь была красота!

И скамейка осталась без дела. Мы стояли, восхищённо глядя на этот цветной, важный и спокойный птичий мир, переходя от одной клетки к другой, просто восхищаясь и обмениваясь впечатлениями. Дети, замирая, уже бегали вдоль рядов, им никто не мешал, утреннего пекла тут не было, они забыли о том, что пришли что-то выбрать. Но они вспомнили зоопарк! И немедленно попросили мороженое. Мой спутник кивнул, отлучился куда-то ненадолго, и пока рядом с клеткой мирового попугая, который понравился нам всем, торговец убеждал нас, почему его покупать никак нельзя именно нам, вы уже догадались, да?- он вернулся так же быстро и неожиданно. Мы получили мороженое, благодаря нашему спутнику, ангелу птиц. Ангелом птиц его назвал младший. Сказав так, он ничуть не удивил нашего спутника, тот кивнул утвердительно, согласившись. И тут я вдруг поняла, что стоящий рядом с нами невидим для торговцев.

Я перевела на него свой взгляд впервые, мы встретились глазами, и я уже совсем уверенно протянула ему и клетку, и сумку и скамейку. «Скамейка пусть вернётся на своё место»,-произнёс Ангел птиц и скамейка исчезла так же неожиданно, как тогда нашлась для меня в тени.

Взяв детей за руки, я последовала за Ангелом птиц, который пошёл вдоль рядов.

Остановился он у клетки с попугайчиком, небольшим, очаровательным, спокойным, наверное, спящим. Так мне показалось. «Он не спит»,- сказал Ангел птиц.

-Не спит? А что он делает?

-Он ждёт нас. Он хочет домой.

Мои мальчики прильнули к прилавку, восхищённо рассматривая птичку.

Мама, это будет наш попугай? -сдерживая от восхищения дыхание, спросил старший. Младший даже не мог ничего спрашивать, он просто стоял рядышком, не отводя глаз от клетки с попугаем.

— Будет, раз вы его выбрали! Спасибо Ангелу птиц.

Торговец нисколько не удивившись, не стал, как другие, нахваливать свой товар, пересадил своего попугая в нашу клетку, не спросив деньги, засобирался прочь с Птичьего рынка, пожелав нам счастья и лёгкой дорожки.

Наша клетка ещё стояла на прилавке, когда Ангел птиц, прощаясь с нами, спросил меня:

-»У тебя платок с собой?»

-Какой платок, нет, я ж не знала, что платок нужен.

-Минуту, — шепнул Ангел птиц и снова исчез.Ни я, ни даже дети уже не удивились. Появился он, держа в руках упаковку с чем-то пёстрым и красным, протянул её мне.

-Это платок? А почему такой цвет?

-После поймёшь и узнаешь.

Я достала из упаковки большой очень красивый платок с кистями, соображая на ходу, что за это мне точно не расплатиться, но Ангел птиц меня опередил, сказав:

«Это от меня для этого попугая. Он знает, зачем»

Поблагодарив нашего щедрого, милого помощника, мы накрыли клетку платком, попрощались и скоро уже были дома. Этому попугаю в нашем доме была суждена долгая и счастливая жизнь. Впервые дети сами за ним ухаживали, делая всё по очереди. С весны до глубокой осени, когда все окна распахнуты солнечному, короткому счастью, мы убедились, что Ангел птиц подарил нам волшебного попугая. Потому что у кого бы, когда-то не улетала из дому птичка, любая, совсем маленькая или большая, они прилетали к нам. Ой, не к нам, конечно, а к нашему попугаю. Когда мы это поняли, мы просто докупили разных клеток. Хозяева улетевших птиц искали их, развешивая фото и просьбы отыскать своих любимцев. Мы же просто держали наготове несколько клеток для улетевших птиц, давая им приют и возвращая владельцам. Сколько бы мы ни ездили на Птичий рынок за кормом для своего попугая и беглецов, больше мы не видели Ангела птиц. Мы всегда о нём помнили, часто вспоминали у клетки с нашим попугаем, а тот словно и не слышал нас, делая вид, что спит. Мы никогда его не накрывали платком, даже на ночь. Но однажды дети очень тяжко заболели. Неожиданно, как все дети. Врачи почему-то никак не могли определить, что с ними. Но вернулась старая врач из отпуска и вынесла свой вердикт: «Клетку с попугаем накрываем красным платком, на ночь- только красный ночник. Всё будет хорошо, не волнуйтесь.»

Мы немедленно выполнили всё, что сказала нам доктор. Очень скоро ситуация изменилась, дети стали выздоравливать. Попугай наш понимал всё. Не роптал, когда его стали накрывать платком от Ангела птиц. Однажды утром, накануне свалившись от усталости, стало ясно, что дети здоровы. На другой день не стало нашего попугая. Он умер.Осталась клетка и платок. Муж, видя, как переживают дети, поехал на рынок сам, привёз им нового попугая. Но к нему, новому, уже никогда не прилетали беглецы и беглянки, дети перестали ухаживать за попугаем, забросив его на меня. Скоро он улетел, пока я чистила его клетку. Улетел, как все улетали до него. Навсегда. А платок от Ангела птиц я сохранила. Глупость,конечно, да и Птичку давно снесли, нет больше того рынка. Дети давным давно выросли и уже старше многих моих читателей. Когда привозят внучек, просят достать им старый платок и рассказать им про Ангела Птиц. Ну что делать, рассказываю вот…

Я знаю, уверена, пока этот платок от Ангела птиц со мною и моей семьёй, каждый из нас будет не только слышать и понимать всех птиц, но и разговаривать с ними всегда. И они поймут. Будь ты хоть самой большой и скандальной вороной или крохотным птенцом синички. Не верите? Как хотите. Да это уже и неважно совсем…

 

 

 

 

 

 

 

Курица не птица

Итак, сегодня. Пасмурный какой-то денёк попался, будто другие бывают, — думала я, занимая очередь. Во дворе с машины кто-то толкал кур. Очередь немыслимая, грузовик с откинутым бортом, весы и очередь,гадающая «хватит-не хватит». Даже резиновые сапоги  с носками уже не спасают, руки- всё глубже куда-то в рукава. Брр. Смотрю на пустые ящики,на грязные халаты торговцев, мёрзну и думаю:» Свалить бы отсюда в тепло, но нельзя, дают по одной, этого мне мало, надо бы штуки две, а лучше три, нет, всё же лучше четыре»

Очередь волнуется, торговцы уже за каждую курицу набрасывают на карман всё больше и больше, а я смотрю на уменьшающуюся гору этих синих, непотрошёных трупов и понимаю, что все мы в этой очереди  уже такие же, как эти  тушки.Синие, с перьями, шеями в пупырышках, головами с клювами и мутными глазами, когтями. Инициативных, предлагающих помочь, чтобы очередь двигалась быстрее, уже скинули с борта в глубокую лужу и выкинули в конец очереди. Те неожиданно вернулись в очередь и забормотали фольклорную нетленку, достав из карманов шкалик и заправившись по кругу инициативных.

Скинули, без очереди не возьмут, да и ладно. Постепенно очередь рядела, потому что умные, забегая вперёд,быстро соображали, не успев промёрзнуть так, как мы, ухватив главное — «не хватит». Оставались уже только те, кто промёрз и вымок так же, как я. И тут меня осенило. В прямом смысле этих слов. Осенило моментально и бесповоротно. Предупредив всех, стоящих за мной, что вернусь, на каменных уже ногах я двинула домой.

Ах, как же хорошо, что ключ сразу попал в замок и дверь открылась.Повезло. Ах, как же тепло дома. Неужели дали тепло?Нет, этого не может быть!  Руки к батарее — ледяная. Стянула сапоги и натянула сухие носки. Пригодится, если «не хватит». На столе стоял китайский термос с заваренным шиповником и сухофруктами. Схватив его, я заперла дверь и понеслась к очереди.

Достигнув цели, я просто развинтила стаканчик термоса и стала наливать в него горячий напиток. Никто не отказывался. Пили по несколько глоточков, вздыхали, улыбались, охали и передавали стаканчик дальше и дальше. Ерунда вроде, но очередь на глазах оживала и менялась. Я понимала, что на всех не хватит, и понимала, что придётся бегать за кипятком ещё не раз. Так я и сделала, когда термос опустел. Прибежала домой, разогрела чайник и вновь залив термос, вернулась к очереди. Уже не думала, хватит ли мне, просто бегала и понимала, что хоть и не выпила ни глотка сама в спешке, уже согрелась окончательно.

-Эй, девушка, эй, погоди, а нам-то как же?- Кричал кто-то с борта машины. Очередь заволновалась, мгновенно поделилась пополам, и каждая её половина кинула в толпу свой вердикт. Вердикты меня рассмешили. Одни кричали:»Буржуям не наливай, нам не хватит!»Другие же, напротив:»Налей им, они ж уже синее своих дохлых кур». Неожиданно меня поставили перед выбором. Это меня и рассмешило.

  • Пусть достают всех кур, вона, там у них, под брезентом их сколь! -Да какие ж они буржуи, такие же работяги, как мы!
  • Если такие же, то почему у нас нет грузовиков кур?

-Да вы что тут все, очумели что ли?Это ж не куры, это кошмар какой-то!

-Тебе не куры, а нам- куры,-резюмировали им. Тебе кошмар, а мне детей кормить надо, рожа.

-Да сама ты рожа, курица, нет у тебя никаких детей!

Дорогой читатель, кто хоть раз, в любую погоду, пробовал отстоять очередь к бортовой машине,торгующей синими курами,умершими не своей смертью и безо всяких причин, тот понимает, что всего, что там происходило, лучше не описывать.

-Куры кончаются, не занимайте очередь.

-Это ты сейчас скончаешься, курица, если кур спрятанных под брезентом не достанешь, сука.

Ну, что мне было делать? Я понимала, что нужно уходить, пока драка не началась. Но то ли потому, что и я была той, которой надо было кормить детей, то ли потому, что к этому грузовику подруливал другой, и очередь гадала, с чем этот-то, решила сбегать за кипятком ещё разок.

Вернувшись с кипятком, я увидела, что очередь к моему грузовику уже вся стоит к другому. Подошла к своему грузовику, протянула термос, девушка схватила его, открутив крышку, налила кипяток, выпила залпом, ахнула второй стаканчик, улыбнулась, и, наклонившись ко мне, шепнула: «Дай кипятка водителю, он в кабине, совсем обледенел мужик!» Я пошла обходить машины, постучалась, водитель открыл дверь, протянула ему термос. Он молча налил кипяток, молча выпил, крякнул, и сказал:»Ну что встала, залезай, поехали!» Я потянулась за термосом, а он прибавил:»Да ты не бойсь, щас развернусь, отъедем, будут тебе куры!» Что было делать? Я прыгнула на подножку, он завёл машину и мы отъехали, потом остановились. Я, ухватив свой термос, рванула ручку двери, спрыгнула. Водитель — за мной.-Шура, ты как там? -Собрала ей?

Брезент кузова откинулся, Шура спрыгнула с борта, взяла туго завёрнутый тяжёлый свёрток и протянула мне: «Держи!»-Зачем?-с дуру ляпнула я. Они расхохотались, толкнули мне с хохотом увесистый свёрток и пошли к кабине. -А деньги?- закричала я им вслед? Они расхохотались ещё громче и,усаживаясь в кабину, крикнули: «Твой кипяток дороже всех денег!»

Обдав меня из лужи, как следует, машина рванула и умчалась. Я осталась со свои термосом и свёртком, понимая, что, если там, в этом свёртке, куры, то я — самый счастливый человек на свете.

А на другой день, сварив и накормив и свою семью, и ребятню, с которой дружили дети, я написала в каком-то своём первом блоге свой самый первый пост о том, как из одной курицы приготовить несколько вкусных блюд. Назывался он «Была бы курочка, сготовит и дурочка». Вы не поверите, конечно, и будете неправы, мой терпеливый читатель, сколько и каких откликов тогда я получила. Точно так же, как тогда и я сама не поверила в то, что пришло из сети. Но об этом, как-нибудь, в другой  раз.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Заметки на манжетках

После новостей из Гидромета)), Рому  Вильфанда ушли, зам. по фамилии Борщ  погоду принял.

Нам баристическа пила не катаклизм, а мать родна

Стоило придти Борщу, борщ не ем, но таак хочу…

Колян и Стафка

 

Их анкеты- на Лубянке. На просвет. Там- на каждого, кто в курсе, свой секрет. У майора, что с Таганки, — горб вины. Вдовы, семьи по утрянке, пацаны…У майора, что с Таганки, в сейфе — чёрный пистолет. И коньяк, что для поминок, — весь секрет…А с Лубянки тот майор, что с Таганки, егерям давал пакеты, посылая их к штабным, ниже рангом. Тем, танцующим свой твист(так, болтанка). И звалась порода эта — особист. А у сейфа особиста — уже был другой секрет. Там лежал пузырь от водки,  горсть каких-то там конфет, да журнал «плей-бой»,- молодке. Тот же чёрный пистолет, да заблёванный валет.  Было это со страною, всё не рассказать. Если вспомнит кто порою, враз  вдруг помянет не «плей-боя»,-  чью-то мать. И добавит:»Вот, зараза. Чем вот так…уж лучше б сразу!» Если было со страной, значит, было и со мной. Вот об этом мне пора рассказать.

Стафка жила на первом, в отдельной квартире с сыном Витькой. Работала на почте. Молодая, лёгкая певунья и хохотушка, Стафка была знакома с каждым. Она охотно ходила на танцы, на семейные праздники, куда её звали. Не отказывалась. Стафку любили. Сплетни у неё были обычно не злые, а какие-то особенные, добрые. Она была в курсе всего, что творилось в гарнизоне. И все это понимали, — почтальонша. Витька рос хулиганом, задирой, но Стафку это не тревожило. Она просто кивала на жалобы соседей, и говорила всем одно и тоже: «Не волнуйтесь, всё поправим, за всё заплатим» И соседям сразу становилось неловко, они знали, что у Стафки — крохотная зарплата и Витька. И они кивали, говорили «Не надо» и просто уходили. Говорили, что Стафка была замужем, вот только где отец Витьки, кто он, не знал никто. Сама она рассказывала о нём немного. Говорила, что поженились они рано по большой любви. Сейчас он на задании. Она его ждёт. Кто-то верил, кивая, кто-то улыбался, -просто уже привыкли, что у почтальонши и Витьки нет никого и ничего, кроме  белых занавесок на окнах и отдельной квартирки на первом. Но накануне в квартире Стафки дверь была нараспашку, солдаты делали там ремонт,  вынося оттуда мебель прямо на улицу. Почему была такая спешка, никто не знал. Стафка улыбалась и отвечала:»Приказ».  Когда всё было закончено, мебель внесли обратно. А из мебели у Стафки и Витьки был платяной шкаф да кухонный стол, на котором Витька делал уроки, да пара железных солдатских кроватей. С вечера она зашла к нам,  попросила баб нагреть на печке вёдра воды,ничего не объясняя. Просьба была обычной.  В доме не было горячей воды, да и вёдра были не у всех, поэтому, когда бабы стирали, воду грели все, у кого были вёдра. Утром, оставив вёдра  на тех, кто был дома, все убежали на работу.  Днём Витька, вернувшись из школы, пришёл за вёдрами и унёс их домой, матери. Чуть позже к подъезду примчался штабной газик, крытый брезентом, и никто не заметил, кто из него вышел. Не до того было. Гарнизон жил своей привычной жизнью. А вечером прибежала Стафка, как совсем стемнело, и тихо сказала:»Давайте все- к нам. Колян вернулся. Вот радость-то.Живой» Соседи оторопели, похватали из холодильников всё, что было, детям наказали спать, оставив их на стариков,да и пошли к Стафке в гости. Кто-то уже хлопотал на кухне, кто-то бегал по подъезду, собирая стулья, табуретки, кто-то курил на лестнице, во дворе. На окне, за занавеской, стояли банки с цветами, — каждый захватил с собой всё, что смог. К ночи всё было готово, столы накрыты, и тогда со стула поднялся такой же маленький, как Стафка, человечек, он оглядел столы, поинтересовался, у всех ли налито, и тихо- тихо сказал: «Первый тост за тех, кто не с нами. Не чокаясь. Второй- за мою Надежду и сына, дождались. И третий — за всех вас, соседи, спасибо, что помогли. Многие услышали имя Стафки впервые, а те, кто знал, да забыл, выпивали и объясняли другим, что Стафка и не Стафка вовсе, а Надя. А Стафкой её прозвали давно, за обычную фразу, которую она говорила, рассказывая о себе: «Ставка у меня крохотная. Просила полторы, обещают, обещают, да всё никак» Так и прилипла к ней вместо имени Стафка…Захмелевших уводили жены, самого первого подхватила жена особиста и с уговорами увела.  Скоро за столом в квартире Стафки остались стулья. Впереди была работа.  «Витька где?» — спросил жену Колян. «Уснул» — ответила Стафка,прижимаясь к мужу.   «И нам пора. Ты ложись, я сам тут всё уберу. У меня отпуск, а тебе на работу. Сейчас покурю на улице, да и займусь». «Что ты, куда ты? — всполошилась Стафка,-«На кухне кури».   Она упала на кровать, поверх в одеяла,и тихо всхлипывая в подушку, сама того не заметив, уснула.

Колян быстро поправил всё, что было можно поправить в жизни Витьки и Стафки. Отлежав в госпитале после командировки положенное время, он не стал противится тому, чтобы его комиссовали. После покупки мотоцикла «Урал» с коляской, он купил всё в дом. Первый телевизор в гарнизоне сразу же открыл двери для всей детворы  и взрослых в квартиру Стафки. Потрясённый телевизором особист немедленно перевёл мужа зав.почтой в другой гарнизон, и Стафку назначили зав.почтой. Она больше не ходила с тяжёлой сумкой по квартирам. Витьку пересадили с последней парты на первую, отличника из него так и не вышло, но кошек на руке он вешать перестал, как только Колян принёс в дом котёнка. Сам Колян, напоив всех коньяком, после демобилизации ушёл в лесники. И лес стал для каждого в гарнизоне любимым и безопасным местом, от самых маленьких, до самых древних. Он сам рубил просеки, ставил скамейки, он сам, всё делал сам. Как его хватало на всё и всех, никого не удивляло уже. Люди включались сразу в любую его идею и помогали. Все знали, ёлка на Новый год будет у каждого, везде.

Это было другое время. То время, когда ключ лежал под ковриком. Это было даже не время. Просто жизнь. После той войны, через которую уже прошла каждая семья, постигнув и осознав всю горечь утрат. Вычерпав себя до дна от горя и свалившейся боли. И все понимали, знали: Есть войны, которые заканчиваются победой. Но войн на земле всё больше, больше. Колян, когда очень уставал, садился к телевизору, обнимал Стафку и думал:»Вот я, прошёл теперь и корейскую. Вернулся и жив. Разве я, пока не сделаю всё за тех ребят, что не вернулись, могу умереть?..» Он бы, наверное, ещё много вопросов себе задал, и не знал, что ему с ними делать, но стопка коньяка медленно делала своё дело, погружая его в глубокий, тяжёлый отдых. Возвращая каждый раз туда, в Корею, в самое пекло до тех пор, пока не наступало утро…

 

Полина Стрёмная

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Дождь для детского сада (эпилог)

В Новый год на праздник Полька так и не попала. Нет-нет, она была уже совсем здорова, но вот почему-то молчала, перестала говорить. Взрослые были в ужасе и уже сами были готовы замолчать, только бы к ребёнку вернулся голос. Мать таскала её везде, где только могла. Польку внимательно осматривали, заставляли открывать рот, светили в горло, что-то прописывали, выставляли из кабинетов в коридор, но никакое лечение не давало результата. Мать возила её и к врачам, и к бабкам, и к знахарям, платила деньги, умоляла спасти её ребёнка, а Полька лишь взрослела, стоя под теми дверьми, слушала, как убивается мать и как её успокаивают… Ничего, ничегошеньки не помогало. Голос не возвращался. Школа уже была под вопросом, мать от отчаянья металась, отец почернел, а соседи шептались,  сочувствовали.  Заведующую детским садом уволили, как говорили взрослые:»Вымели с хлебного места». Полька не видела своих друзей, скучала и не могла понять, что же такое «хлебное место». Позже она узнает, и это, и то, что заведующая сразу же устроилась на ещё более хлебное место и у той всё в порядке. Летом настрадавшаяся родня  улетела отдыхать, оставив немую Польку у знахаря, пообещавшего вернуть им говорящего ребёнка. Так и случилось,  знахарь не обманул, став на годы Польке  хорошим другом. К школе она действительно заговорила, вернувшиеся родители не знали, как и благодарить этого доброго человека, а тот лишь просил привозить к нему Польку каждое лето в помощь…Родители послушались и выполнили то, о чём он просил.

Став совсем взрослой, она доставала с антресолей  выдержавшую много разных переездов старую и пыльную новогоднюю коробку с игрушками. Обычно игрушки и бились, и ломались, их докупали, но в этот год Полька решила, наконец, сменить коробку. Она вынула из неё все игрушки, битые выбросила, и сложила всё, что осталось, в новую коробку. Потом она подняла старую, перевернула её, чтобы вытряхнуть и увидела, как из неё выпал жёлтый от времени листок бумаги. Листок был такой старый, что она с трудом смогла разобрать те слова, что там были написаны ею когда-то, очень давно.

«Дорогой дедушка! Я знаю,  к плохим девочкам ты никогда не приходишь, но я и не прошу тебя приходить. Просто сделай так, чтобы у каждого детсада на ёлке был дождик, навести деда Матвея, а Иринке дай неболючие ножки, подари Вовке лобзик,Серёжке -ножик, а мамочке- сапоги на манке.»

Едва она закончила разбирать это древнее послание, как листок в её руках рассыпался… «А ведь всё-всё сбылось тогда, спасибо тебе, Дед Мороз!», — подумала Полька и отправилась выбрасывать осколки стекла и старую коробку….

Два разных мира, взрослый и детский. Два мира, существующих рядом, параллельно. Если они сумеют услышать, понять друг друга,они пересекутся. Если нет, два этих мира не пересекутся никогда. Два хрупких, очень разных мира,по-своему лучших или худших для его обитателей.

Стучаться в закрытые двери этих миров можно, нужно всегда.  Можно просто открыть их своим ключом. Ключи есть у каждого, в каждом из этих миров. Кто-то пытается, берёт ключи в свои руки, кто-то не пытается.  Есть один, общий ключик, открывающий любые двери в любые миры. О нём все знают, но немногим он даётся в руки…

Этот ключик — любовь. Постарайтесь об этом помнить, из какого бы мира вы не были.

Полина Стрёмная

 

 

 

 

Дождь для детского сада (действие)

Уходящий день в детском саду был таким же дождливым, как и раньше, но дождь становился к вечеру всё сильнее, Полька, забравшись на подоконник, смотрела в окно, думая о том, что наверное, за ней так долго не приходят, потому что ждут, когда дождь кончится. Она была уже одета в платьице и кофту,  всех деток давно разобрали, детский сад опустел и утих. Ночную группу из пятидневки уже кормили ужином, пока Полька сидела и представляла, как  вернётся домой и будет писать письмо настоящему Деду Морозу, не детсадовскому, мужчине, а не женщине. Но громкий голос, изнывающий от необходимости сидеть с ней одной, неожиданно и требовательно ворвался в её фантазии, разрушив их:»Полина, свет гаси, пришли за тобой!» Она сорвалась с подоконника, кинулась к двери, распахнула её и оторопела.

За дверью стоял очень длинный незнакомец в армейской накидке. Чужой великан из чужого племени, о котором Полька не знала совсем ничего. Она метнулась в группу, в темноте нашарила детское ружьё и, вылетев навстречу незнакомцу, которого не впускали на чистые полы прихожей детсада, упёрлась ружьём куда-то в его ноги, торчащие из под накидки, и спросила , как ей показалось, очень громко и грозно:

-Кто ты, великан? Почему ты пришёл за мной?» Великан оторопел,  попытался схватить руки Польки, но ответил:»Полина, я твой дядя. Мне велели тебя забрать»-«Никакой ты не дядя, нет у меня никакого дяди, а кто ты, я не знаю!» И тут снова вмешалась Она, разрушающая мечты: «Поля, сейчас же прекрати это безобразие, ружьё принесёшь завтра, а сейчас уходи!»-«Но он же чужой, я его не знаю», -закричала Полька в глухую, не желающую её слышать пустоту. С накидки дождь стекал на сандалеты Польки, а она упорно держала ружьё. Пары секунд Польке хватило, чтобы добраться до другой версии. «-Нет у меня никакого родного дяди. Ты — бандит или вор, крадущий детей из детсада, вот, кто ты!»- говорила она не для него, не для себя, а для той, в детском саду, моля и убеждая её в опасности…Но Та, закрытая и спокойная, просто вытолкнула её под дождь и быстро закрыла дверь на задвижку изнутри.  Барабанить было бесполезно, Полька проходила это много раз. Оставшись наедине с великаном, она закинула вверх голову и твёрдо сказала ему:»Ну, хорошо, иди вперёд, а я с ружьём пойду за тобой. Если что — стреляю!»-«Вот ты, оказывается, какая», — сказал великан. -«Ну уж нет, давай-ка, ныряй ко мне под накидку, пока совсем не промокла, да побежали поскорее домой!» Полька решила, что ход верный, пристрелить великана под накидкой будет только проще. И она послушалась  его. Холодный, ужасный дождь для неё сразу же прекратился, но она оказалась в полной темноте. Великан спешил,он летел размашистыми, широкими шагами,и Полька, поняв, что так двигаться невозможно,вылетела из под накидки,  улетев в холодную, липкую грязь. Поднявшись, она осмотрела на своё платьице, промокшую насквозь кофточку  и, подняв ружьё из грязи, произнесла сквозь хлеставший  холодный дождь:  «Что ты так несёшься, иди помедленнее, у меня ж не такие шаги, как у тебя!» -«Какая же ты неловкая! Да к тому же ещё и грязнуля!»- смеялся великан. -«Сейчас перейдём шоссе, и в лесу пойдём медленнее-«.   Дождь хлестал её по глазам, но она не сдавалась. Великану это было неважно,  он спешил к невесте, пока Полька ещё несколько раз поскользнулась и упала, больно разбив коленки. Наконец, они  услышала окрик солдата на КПП, требовавшего у великана пропуск, и поняла, что спасена. — «Дядя солдат,  не отдавай ему меня, я его не знаю!» И немедленно боковая дверь КПП распахнулась, чья-то крепкая, сухая рука втащила Польку внутрь в одно мгновение,  дверь захлопнулась и Полька, приняв это спасение, грязная, отчаянно мокрая, просто рухнула на свои разбитые коленки и расплакалась, отбросив ружьё…КПП хорошо знало Польку, привыкло к этой девочке, КПП знало всех детей и взрослых, несмотря на все свои смены.

Очнулась она на диванчике КПП, укрытая всеми  армейскими одеялами. Кто-то тёр её лицо, уши и щёки. Это был  отец, до которого дозвонились и  сорвали  на КПП. Он схватил стучавшую зубами Польку, которую трясло и после горячего чая, которым её поили солдаты, и от мокрой одежды и обуви, завернул её в  свой тёплый китель и, подняв на руках, понёсся домой, не разбирая дороги.   Дверь им открыла чужая, опухшая ото сна незнакомая девица. «Я -Оля! -зачем-то сказала девица  спящим голосом. И, широко зевнув, повернулась к ним спиной. Отец, поставив Польку на пол, бросился наливать ванну,  соседка долго мыла Польку, несколько раз сливая грязную воду, полоскала её  волосы под горячими струями душа и в тот же миг, когда это блаженство закончилось, Польку принесли и уложили. Кто-то ещё обрабатывал зелёнкой её сбитые в кровь коленки и руки, ставил её градусник, кто-то носился с тёплым чаем, кто-то натягивал ей на ноги шерстяные носки, кто-то пытался застирать её одежду в тазике…Ничего этого она не знала, только чувствовала, как вокруг неё разливается тёплый и глубокий океан Жака Ива Кусто.

Два разных взрослых мира, равнодушный и участливый сражались между собой, вторгаясь в детский мир Польки, поставив его на опасную грань между жизнью и смертью. Два разных взрослых мира сражались и между собой, забывая про Польку. Это была настоящая битва бледнолицых с индейцами племени Сиу. Полька была где-то посередине, между жизнью и жизнью… Болела она долго,  бредила и звала Деда Мороза. Время шло, а она так и не написала ему письмо. Она вдруг вспоминала, как воспитательница говорила детям в группе: «Дети, у кого дома есть лишний дождь, принесите его на нашу новогоднюю ёлку», и тогда она стонала, начинала метаться, куда-то проваливалась в тяжёлую, липкую бездну,  едва шепча пересохшими от немыслимой температуры губами: «Дождь, дождь, дождь».

 

 

 

 

 

 

Дождь для детского сада( пролог)

Осень с её затяжными дождями уже никого не радовала ни теплом, ни солнцем. Все спешили быстрее добраться до дома, работы, под крышу. Такой крышей для Польки стал детский сад, в который она всегда отправлялась каждый день через КПП, дорогу в лесу и огромное шоссе. Её настойчиво пытались воткнуть на пятидневку,она упиралась, и сначала было, у них получилось. Но детсаду хватило всего пары дней и ночей, чтобы убедить всех, кто сидел на другом конце провода, что делать этого категорически нельзя, потому что дети не спят, много едят . Подключена была вся тяжёлая артиллерия, все ресурсы и связи, от начальника штаба до исполкома. Так Полька за короткий срок победила пятидневку и каждый день приходила в свой детский сад, откуда её забирали обычно позже всех-всех, или забывали забрать, и тогда она оставалась там на ночь.

Впереди был Новый год, дети уже вместо прогулок учились танцевать и ублажать Деда Мороза, заучивали стихи и ожидали чуда. Полька чуда не ждала. Знала,была уверена в Деде Морозе. «Всё равно придёт», — думала она, изолированная от всей группы, потому что делала вид, что болела. Кашляла и чихала она при этом так натурально, что её сразу же   изолировали , пустая группа без этих занятий была простым и привычным делом пары минут.  Там она брала с полки свою любимую книжку Жака Ива Кусто, открывала её, выученную давно наизусть, и погружалась в океан под весёлую музыку, доносившуюся из-за двери, закрытой на швабру с той стороны. Со шваброй происходили постоянные метаморфозы, кто-то  всё время снимал её с ручки двери, под любым предлогом, но каким-то таинственным образом она опять возвращалась на место. Полька привыкла к этому не сразу,  она думала, что это такая игра  со шваброй, хотя и не понимала, в чём её смысл…

Никто не сомневался в такие моменты, что ей не нужен будет ни врач, ни градусник, потому что в старшей группе детского сада с появлением Польки, всё по тем же телефонным звонкам в штаб и исполком, были срочно сделаны стеллажи для книг и привезены полные собрания сочинений  Кусто, Фенимора Купера, Джека Лондона и масса всего, ненужного для Польки, но необходимого для всех детей детского сада, умевших читать. Все дети знали, что это — шефская помощь, и лишь одна Полька знала, что всё это  богатство- для спокойной работы всего персонала детсада.

В обед швабру снимали, Полька встречала своих друзей, а те уже ждали, ждали, что же она им расскажет за столиками, накрытыми для всех в столовой. Персонал мог спокойно выдохнуть, старшая группа, замирая под рассказы Польки, съест всё, не глядя, и попросит добавки, которую так же проглотит, не глядя… В дверях обычно стояла вся кухня, слушая вместе с детьми яркие рассказы Польки. И лишь когда опомнившиеся воспитатели вспоминали про тихий час и гнали детей спать, все срывались, неслись в умывальник и оттуда в группу, чтобы побыстрее послушать продолжение. И тогда  повара и буфетчицы вздыхали, тихо переговаривались и нехотя возвращались на кухню… Польку любили, причём, её полюбил весь персонал детского сада, все группы, от самых маленьких, до взрослых. И лишь один человек, никогда никому не говорил, как же он эту девочку не выносит.  Это была заведующая детским садом.Но ни Полька, ни персонал, ни  дети об этом не могли ни знать, ни даже догадываться.

Полька узнает об этом очень, очень нескоро, на встрече выпускников своей школы, состоявшейся спустя тридцать лет, от Серёжки . Серёжка, вспоминая что-то, расскажет о своей маме, работавшей в этом детском саду заведующей. И когда Полька восторженно воскликнет: «Ребята, Серёга же здесь живёт рядом, может быть, навестим его матушку, цветов-то у нас навалом?!»… Серёга вдруг замнётся, испытывая какую-то взрослую неловкость, быстро метнётся к Польке и, притянув её за голову к себе, прошепчет : «Полька, она меня предупредила, что ты это скажешь, и категорически приказала приводить хоть кого, только не тебя»… Полька посмотрит в лицо Серёги,  сразу всё приняв, и просто кивнёт, а потом отойдёт в угол, за какую-то колонну,чтобы никто не увидел её быстрых слёз. Мама Серёжки и была заведующей тем детским садом, его бессменным Дедом Морозом.